Детский дом – красной нитью по судьбе Зои Глушковой
Детство председателя районного совета ветеранов Зои Глушковой прошло в детском доме: воскрешение в памяти событий тех далеких лет по сей день дается ей непросто.
Вот что она поведала:
- На свет я, наверное, появилась 15 апреля 1937 года. Почему, наверное? Свидетельство о рождении заполнено в декабре 1943 года: чтобы меня вместе с братом отправить в детский дом, прибавили годы. Мама болела, потом умерла. Я помню сцену: в гробу лежит мать, много родственников и я хожу здесь и слышу: «Они не понимают, что мамы уже нет». Началась война, село опустело. Жили тяжело, голодали. Были дни, когда не ели вовсе. Поэтому бабушка, скрепя сердце отправляла нас по домам, чтобы мы просили какую-нибудь еду. Бабушка ходила в лес за хворостом. Но иногда случалось, отправляла нас. Это в пять лет! Когда отец ушел на фронт, не помню. Запомнился эпизод: в нашей избе разместили солдат, шедших на фронт. Устраивались спать на полу, тесно прижавшись друг к другу. Я же, 4-летняя девчушка, неторопливо ходила между ними, останавливаясь то у одного солдата, то у другого. Запомнился их грустный взгляд. Смотрели на меня так, словно прощались с самой жизнью. Наверняка многие из них не вернулись с войны. Воспоминания о матери более чем скудные. У нее был порок сердца. Как-то мама поехала в Москву. Я стою перед домом и вижу далеко-далеко (так мне тогда казалось) едет автобус. Останавливается. Успеет ли добежать мама до него, мелькнула мысль. Добежала. Автобус тронулся. Мамы не стало. Папа на войне. Бабушка иногда говорила: ходите тихо, громко не разговаривайте. Туда, куда вы поедете (в детдом), все очень строго. Смысл ее слов осознали гораздо позже.
В детский дом нас отвозила тетя. Посадили нас с братом в сани, накрыли тулупом и мы поехали. Кругом снег. Приехали в Сапожковский детский дом, что в Милославском районе Рязанской области. Поместили в изоляторе. Тетушка обещала навещать, а сейчас ей надо уехать. Вот здесь мы очнулись. Не плакали, ревели, цеплялись за подол ее одежды. Работники детдома нас уговаривали, мол, здесь хорошо. Одна, кажется, медсестра, показывает красивое платье, объясняя, что всем девочкам сошьют такие платья. Наш приезд совпал со смертью одной из воспитанниц, ее также звали Зоей. Оказывается, это платье предназначалось для нее, чтобы проводить в последний путь. Нам дали что-то поесть. Однако мы не смогли ничего взять в рот. Чтобы как-то успокоить нас, уложили вместе спать. Мы, накрывшись с головой простыней, стали рассуждать, как утром, пока все еще спят, убежим. Вспоминали, как ехали, рассуждали, как будем прятаться от преследователей. Так увлеклись мыслью о побеге, что не заметили, как нас подслушивают. Проснувшись, услышали голос одной из работниц детдома. Она с улыбкой говорила, что нам не дадут убежать. Наплакались мы тогда вдоволь. В Сапожковский детский дом привозили детей отовсюду – с разрушенных бомбами домов, подбирали на дорогах, в лесу. Большинство из них могли назвать только имя, иногда фамилию. Медкомиссия определяла возраст ребенка, год рождения, а датой рождения становились «красные» дни календаря – 1 января, 8 марта, 23 февраля, 7 ноября, а позже и 9 мая. Мы посещали местную восьмилетнюю школу, где иногда, раз в две недели, давали триста граммов хлеба. А в детдоме в основном питались капустой, нами же выращенной. Утром – щи, в обед – щи, на ужин – щи. Когда было холодно, ходили в школу по очереди, так как валенок на всех не хватало, были только калоши.
Помимо выращивания капусты, нас отправляли вязать снопы – хорошо помню. Однажды на Новый год каждому положили плитку шоколада, сказали, что подарок американцев. Попробовала, эта сладость не понравилась. Я росла, слыла очень дисциплинированной. Поэтому иногда меня несправедливо обижали, вероятно, завидовали старшие девочки. В детский дом приходили «на смотрины», желали удочерить. Часто меня выставляли, хорошо характеризовали. Меня готовы были взять, только одну, без брата. Сколько раз ни показывали – пять, шесть, а может и больше – я всегда отказывалась. Какую-то тетю я должна буду называть мамой? Ни за что! Уже в седьмом классе меня вновь хотели удочерить. Воспитатели Милькины. Я вновь отказала, хотя в гости к ним ходила. Помимо основных школьных обязанностей, я вела активную общественную работу. Являлась вожатой, посещала первоклассников и занималась с ними не мене двух часов в день. Мне давали группу малышей, учила их чистописанию, а свои уроки зачастую выполняла по ночам, при свете керосиновой лампы.
Как-то у девочки украли белые носочки. Кто украл? Все молчат. Кто покраснеет, говорит воспитательница, значит, тот и взял. Носочки нашлись. Но натерпелась я страха, ведь краснела легко. В конце 1945 года к нам привезли 60 детей из концлагеря. На руках у них высечены номера, говорили вперемежку немецкими и русскими словами. Тяжелый взгляд, напуганные, молчаливые… Однажды на детский дом дали одну путевку в Артек. Отправили меня. Приезжаем с воспитательницей в Рязань, а нам говорят, что путевки нет. Вернее есть, но на мальчика. Оказалось, обкомовский работник отправил свою дочь. Чтобы как-то успокоить меня, в Артек отправили брата. Хотя, наверное, среди мальчиков были более достойные кандидатуры. Брата впоследствии отправили в фабрично-заводское училище. Я же, погрузив на телегу матрац, подушку и постельные принадлежности, поехала в общежитие педагогического училища, куда поступила. И так с 14 лет я ушла в самостоятельную жизнь. Меня никто не опекал. Дальше была учеба в Рязанском пединституте, работа преподавателем истории, литературы, русского языка и даже физкультуры.
Зоя Глушкова в Уруссу с 1960 года. В эти края приехала по распределению Рязанского педагогического института: семь лет проработала в Уруссинской восьмилетней школе (сегодня гимназия), в дальнейшем 34 года в Уруссинской школе № 5 (сегодня № 3) работала заместителем директора по воспитательной части и преподавала русский язык и литературу. Зоя Васильевна и с выходом на заслуженный отдых занимает активную гражданскую позицию - многие годы возглавляет работу районного совета ветеранов.